Уголовно правовая реституция

Реституция – спасительный выход из порочного круга несправедливых и часто насильственных перераспределений собственности.

Очередную, 93-ю годовщину Октябрьской революции праздновать будут только немногочисленные приверженцы коммунистических идей. Но, по большому счету, и по сей день отрекшаяся от Красного Октября страна живет большевистским укладом. Речь не об идеях и символах, а о вещах материальных – за 20 посткоммунистических лет так и не была проведена реституция прав на имущество, национализированное после революции. И всерьез пересмотреть это положение дел пока рискнула только церковь.

Земли – крестьянам

Как ни относиться к настойчивым попыткам церкви получить от государства большое количество недвижимости, приходится признать, что иерархи добились в этом деле немалых успехов и почти достигли искомой цели. Сейчас закон о «церковной реституции», а если быть точным, о передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения, находится на рассмотрении Госдумы и уже принят в первом чтении.

Основное лоббистское достижение церкви заключается в том, что ей удалось убедить государство признать за ней право собственности по принципу исторической принадлежности имущества.

Ранее государственное имущество распределялось по другим принципам. Например, квартиры в собственность получили те, кто в них был прописан, – т. е. пользователи жилья. Теперь же религиозным организациям вернут недвижимость, которая им принадлежала до национализации советского времени. При этом не важно, пользуются ли они ей сейчас или нет.

Хотя принцип исторической принадлежности ограничен другим принципом – функциональным (отдается не все имущество, а лишь прямо или косвенно связанное с религией), его признание государством трудно недооценить. Фактически власть впервые возвращает собственность преемникам его дореволюционных владельцев.

Какими средствами Русская православная церковь (известно, что именно она является локомотивом и главным бенефициаром «церковной реституции») сумела добиться для себя такой привилегии – вопрос отдельный. В любом случае одной лишь идеологической близостью церкви к власти «реституцию» не объяснить. Она не была бы возможной вообще, если бы РПЦ не считала себя преемницей дореволюционной Православной российской церкви. Именно сознание, что та церковь и церковь современная – одно и то же, позволяет иерархам претендовать на церковное имущество. Как бы они ни обосновывали свои притязания (кажется, официально принято именовать их «восстановлением исторической справедливости»), они сводятся к простой формуле: «Верните то, что нам принадлежало!»

Глядя на успехи церкви в деле возврата отобранной большевиками собственности, невольно удивляешься, почему никто не следует ее примеру.

Критики законопроекта только пугают, что после «церковной реституции» придется отдавать бывшим владельцам (точнее, их потомкам) «дворцы» и «усадьбы». Но очереди потомков, требующих от государства вернуть им «дворцы», что-то не видно.

Отчасти привилегированное положение церкви уникально. У нее есть реальное преемство со своим дореволюционным предшественником — и на иерархическом уровне, и в самосознании. Собственно, церковь в СССР никогда не переставала существовать, несмотря на огромные усилия компартии и репрессивных органов. Что немаловажно, общество и государство сейчас признают за РПЦ особый статус традиционной национальной институции, связующей нынешнюю Россию с прошлыми эпохами.

Кроме церкви, ни одна сколько-нибудь значимая общественная группа или учреждение не ассоциируют себя с дореволюционной Россией (государственные институты не в счет). Иное трудно было бы себе представить: социальная структура старой России была разрушена еще в первые советские десятилетия. Даже самый многочисленный класс собственников недвижимости — крестьянство — за годы советской власти значительно сократился и деградировал. Современные выходцы из крестьянского сословия утратили самосознание предков и большей частью никак не ассоциируют себя с сельским трудом. Как следствие, не осталось и коллективной памяти о земле, когда-то принадлежавшей дедам и прадедам и затем отобранной советской властью.

Напротив, распространено представление о том, что реституция выгодна только бывшим аристократам и богачам, которые получат назад свои дворцы и усадьбы. Этот стереотип восходит к одному из излюбленных мифов советской пропаганды, согласно которому большевики освободили трудовой народ от власти помещиков и капиталистов. Впрочем, он далек от реальности: вкупе с «властью помещиков и капиталистов» трудовой народ, в большинстве своем крестьяне, был «освобожден» от прав собственности на землю (частную или общинную). И если до коллективизации за крестьянами сохранялось право личного пользования своими наделами, то затем отобрали и их. Таким образом, по реституции землю получили бы очень многие люди, большинство населения. Конечно, крестьянская земля – это не дворец. Многие современные потомки сельских обывателей ее бы и даром не взяли. С другой стороны, многое зависит от того, где эта земля теперь находится. Если, например, в каком-нибудь Одинцовском районе Подмосковья, то она сейчас была бы поценнее иных дворцов…

Распродажа краденого

Отсутствие спроса на реституцию объясняется не только утратой родовой памяти и советскими стереотипами. Не менее значительный фактор – имущественная политика российской власти. В отличие от большинства восточноевропейских стран, российское правительство изначально отказалось от восстановления прав на национализированное имущество в какой бы то ни было форме.

В ходе реформ 90-х годов власть избрала единственный способ демонтажа советской государственной собственности — приватизацию. Вместо возврата достояния предков народу была предложена бесплатная раздача различных благ — как мнимых (ваучеры), так и вполне реальных (приватизированные квартиры и земельные участки).

В результате приватизации в России появились сотни тысяч добросовестных приобретателей имущества, в свое время национализированного советской властью, — от квартир до фабрик. Они кровно заинтересованы в том, чтобы их собственность никто не оспаривал.

С точки зрения бывших собственников приватизация национализированного большевиками имущества – величайшая несправедливость. Выходит, что государство сначала ограбило одних людей — принудительно и безвозмездно отобрало у них землю, дома и предприятия. Затем, по прошествии 70 лет, оно решило отдать или продать все это совсем другим людям. По сути, это распродажа краденого.

Можно сказать, что наследники ограбленных советской властью собственников находятся в том же положении, что и жертвы рейдерских захватов и мошеннических строительных схем: и те и другие не могут вернуть свое имущество, отобранное у них против воли.

На это можно возразить, что реституция означает возврат к имущественным отношениям к моменту национализации — то есть к 1917 году. Насколько справедливы они? Если земельный вопрос, как принято считать, стал одной из главных причин революции, вправе ли мы «отыгрывать назад» и, быть может, возрождать ту межсословную рознь, которая, в конечном счете, и погубила старую Россию?

Но и современную приватизацию большинство наших сограждан отнюдь не одобряют. Напротив, идея пересмотра итогов приватизации очень популярна. Более того, сами новоиспеченные владельцы бывшего госимущества лишены уверенности в том, что они полноправные собственники и их права надежно защищены. Сомнительные с точки зрения закона методы приватизации, отсутствие общественной поддержки новой системы собственности вкупе с коррумпированными правоохранительными органами создали плодородную почву для рейдерства.

Получается замкнутый круг: сначала советское государство отобрало у народа частную собственность, затем, отбросив коммунистическую идеологию, эту собственность вернуло – но не тем, у кого отобрало, и так, что почти все остались недовольны.

А теперь новые собственники дрожат над своими владениями: боятся нового передела собственности или нападения рейдеров, от которых их никто не сможет защитить.

Возвращение к корням

С этой точки зрения реституция оказывается спасительным выходом из порочного круга несправедливых и часто насильственных перераспределений собственности. При этом проблема дореволюционного имущественного неравенства снимается сама собой. Дело в том, что за годы советской власти традиционные сословия сильно перемешались. Один и тот же человек может быть потомком, с одной стороны, батрака, с другой же – купца или дворянина. Поэтому распределение материального богатства по реституции будет значительно более равномерным, чем до революции. С другой стороны, в результате смены трех-четырех поколений на каждый объект недвижимости сейчас смогут претендовать едва ли не десятки наследников. Им придется потратить немало сил на раздел наследства и выяснение отношений между собой.

Надо признать, что теперь, после 20 лет реформ, любая реституция дореволюционных имущественных прав неизбежно столкнется с современной системой прав собственности на недвижимость, построенной на приватизации.

Отбирать у новых собственников их имущество, подлежащее реституции, было бы едва ли справедливо. Средства примирить старых и новых собственников теоретически есть, в Восточной Европе они не без успеха опробованы на практике. Восстановление права собственности необязательно означает немедленное выдворение новых владельцев недвижимости. Например, владельцы квартир, возвращаемых прежним собственникам, могут в течение определенного срока в них жить, платя при этом символические суммы или не платя ничего. Если же новый собственник получил имущество не бесплатно, а за деньги, то оно может быть ему оставлено. При этом старые собственники вправе претендовать на государственные компенсации из сумм, полученных от приватизации их имения.

Впрочем, подобные меры едва ли смогут устроить всех. Даже самая аккуратная и осторожная реституция прав на уже приватизированное имущество, вероятно, столкнется с массовым противодействием и потребует гигантской политической воли.

Ту недвижимость, которая до сих пор находится в государственной собственности, вернуть наследникам бывших владельцев гораздо проще. Правда, процесс ее приватизации не прекращается, и чем дальше откладывается решение вопроса о реституции, тем меньше шансов у потомков собственников что-то получить назад.

Все перечисленные проблемы возвращают нас к вопросу о том, кому вообще нужна реституция дореволюционной собственности. Ответ на этот вопрос, видимо, лежит вне сферы чисто экономических интересов. Ведь на быструю и легкую материальную выгоду могут рассчитывать очень немногие. Даже потомкам обитателей дворцов, прежде чем насладиться роскошной жизнью в них, придется, как минимум, найти деньги на дорогостоящий ремонт и договориться между собой о разделе наследства.

Кажется, мотивы тех, кто все же пытался бороться за возврат национализированной недвижимости или хотя бы думал об этом, лежат в сфере идеальных интересов. Естественное человеческое чувство – тяга к корням, к могилам предков, благоговение перед прошлым своей семьи – приводит многих на родное пепелище, будь то дворянская усадьба, крестьянский или казацкий хутор, городской дом.

Переживания, которые испытываешь при виде родового гнезда, разоренного, заброшенного или занятого чужими людьми, несравнимы ни с чем. Это и горечь, и ностальгия, и острое чувство родного, своего — малой родины. Пересилит ли любовь к ней все материальные расчеты, зависит от каждого конкретного человека. Одни не найдут в себе решимости оставить свой новый дом, работу, сменить среду обитания. Другие же пойдут на этот шаг.

Почему бы власти не помочь этим немногочисленным энтузиастам, которые всего лишь хотят вернуться в родной дом? Если он еще не приватизирован, цена его возврата будет сравнительно невелика. Максимум, придется найти новое помещение для занимающих его учреждений. Зато старые хозяева вдохнут новую жизнь в родные стены и, быть может, хотя бы немного улучшат ту печальную атмосферу безысходности, в которой пребывает сейчас, за немногими исключениями, российская провинция. Те же дворянские усадьбы до сих пор почти все стоят в полуразрушенном состоянии. Если государство восстановит права потомков их собственников, быть может, некоторые их них возродятся вновь?

Можно посмотреть на проблему шире. Проезжая по центральным областям, многие видели давно не паханные поля, зарастающие сором и молодым лесом. Чьи они? Кто их хозяин? Кому бы они ни принадлежали юридически, очевидно, что настоящего хозяина у них нет.

Вид заброшенных промзон, обезлюдевших кварталов провинциальных городов, мертвых деревень — то есть всего того, что за МКАДом встречаешь на каждом шагу, – ставит нас перед очевидностью:

многочисленные материальные блага, то достояние, которое огромным трудом создавали наши предки, оказалось сейчас никому не нужным. Получается, что приватизация сделала человека собственником лишь по имени, но не по духу: у него нет того рачительного отношения к своему имуществу, которое по справедливости можно ожидать от добросовестного хозяина.

Пока собственность приносит легкие деньги, из нее выкачивают все соки, затем — бросают.

В ответственном, основательном обращении с материальными благами заключается нравственный вызов для всех наших сограждан. Реституция собственности могла бы помочь воспитанию подлинных хозяев из испорченных советскими колхозными порядками людей.

Но никакая реституция невозможна без памяти о предках, без ответа на вопросы о том, кто мы, откуда мы происходим. Реституция и память взаимосвязаны. Возможность получить собственность предков у многих вызовет интерес к истории своего рода. А знание корней, любовь и уважение к родным, их жизни и трудам дадут человеку моральное основание, чтобы требовать от государства восстановления его прав на достояние предшествующих поколений. И надо признать, что в подобном отношении к своему прошлому как раз церковь дает нам хороший пример.

БИЗНЕС В ЗАГОНЕ

2’ 2008

5.29. РЕАЛИЗАЦИЯ ИНСТИТУТА РЕСТИТУЦИИ В УГОЛОВНОПРОЦЕССУАЛЬНОМ ПРАВЕ

Герасименко А. С., аспирант МПГУ

Перейти на Главное МЕНЮ Вернуться к СОДЕРЖАНИЮ

В статье рассматривается реализация института реституции в уголовно-процессуальном праве Российской Федерации, как специфического средства защиты нарушенных преступлением прав потерпевшего.

Реституция имеет прямое отношение к уголовно-процессуальной деятельности. Однако в сфере уголовного судопроизводства она приобретает определенные особенности, обусловленные назначением и ролью уголовного процесса как «обслуживающей» уголовное право процедуры. В уголовном судопроизводстве реституция означает восстановление существовавшего до совершения преступления положения пострадавшего, выступая, тем самым, одним из способов возмещения вреда, причиненного преступлением.

Обеспечение возмещения вреда, причиненного преступлением, является не только одной из основных целей уголовного судопроизводства, но и реальным способом защиты нарушенных прав потерпевшего. Это достигается посредством реализации специфических средств, одним из которых является реституция1.

Термин «реституция» в переводе с латинского языка означает восстановление, привод в первоначальное, исходное состояние2. Такая реституция должна включать возврат собственности или выплату за причиненный вред или ущерб, возмещение расходов, понесенных в результате виктимизации, представление услуг и восстановление в правах»3.

Таким образом, в международном праве реституция — понятие общее, включающее в себя и возврат собственности в натуре, и компенсационные выплаты за причиненный ущерб.

Реституция имеет прямое отношение к уголовнопроцессуальной деятельности. Однако в сфере уголовного судопроизводства она приобретает определенные особенности, обусловленные назначением и ролью уголовного процесса как «обслуживающей» уголовное право процедуры. В уголовном судопроизводстве реституция означает восстановление существовавшего до совершения преступления положения пострадавшего, выступая, тем самым, одним из способов возмещения вреда, причиненного преступлением. Содержанием данного способа является возвращение потерпевшему предметов и ценностей, утра-

2 Большая советская энциклопедия. Изд. 2-е, том 36. С. 414.

3 См.: Правовые и социальные проблемы защиты жертв преступлений. Сборник научных трудов и нормативных материалов. М., 1997. С. 70.

ченных им в результате преступления. Исходя из этого, следует отметить, что содержание реституции в нормах международного права не тождественны содержанию аналогичного понятия в российском уголовном процессе. В обоих случаях реституция призвана восстановить нарушенные права жертв преступлений, но в международном праве в реституцию наряду с натуральным возмещением включаются денежные выплаты, что в российском уголовном процессе относится к институту гражданского иска.

В законодательстве ряда стран реституция по своему содержанию совпадает с институтом гражданского иска в России: «В странах Восточной и Северной Европы (в Нидерландах, Дании, Швеции и других странах) действуют правила реституции, сходные с теми, что предусмотрены российским законодательством (иск в уголовном процессе и «actia civile» — иск в порядке гражданского судопроизводства»4.

Достаточно спорным является вопрос о юридической природе реституции, осуществляемой при производстве по уголовному делу. Б. Т. Безлепкин и С. А. Александров называют реституцию уголовно-процес-суальной5. З. З. Зинатуллин, A. M. Белякова, А. Г. Ма-залов и др. отстаивают точку зрения о том, что реституция носит уголовно-правовой характер, поскольку является последствием преступления6.

На наш взгляд, представляется более верной первая из рассмотренных позиций, согласно которой реституция при производстве по уголовному делу является по своей природе уголовно-процессуальной. В обоснование можно привести следующие аргументы.

Во-первых, реституция призвана обеспечить назначение уголовного судопроизводства — защиту прав и законных интересов лиц и организаций, потерпевших от преступления (ч. 1 ст. 6 УПК РФ). Как верно заметил Н. И. Газетдинов, при определении реституции следует учитывать преследуемую соответствующей деятельностью цель, каковой является восстановление в полном объеме имущественных прав потерпевшего от преступления лица7.

Во-вторых, при реституции возникают уголовнопроцессуальные отношения (п. 2 ст. 82 УПК). Эти отношения возникают, развиваются и прекращаются в сфере уголовного судопроизводства. Приведенное же выше точка зрения о материальной сущности реституции, по сути, лишает уголовный процесс самостоятельности в правовом плане. Это противоречит теории уголовного процесса и низводит процесс до сугубо подчиненной роли. Именно важность процессуальной формы (то есть процедуры, в которой совершаются

В. Уголовная ответственность и наказание. Минск, 1976; Маза-лов А. Г. Гражданский иск в уголовном процессе. М., 1977.

7 Газетдинов Н. И. Деятельность следователя по возмещению материального ущерба. С. 45.

Герасименко А. С.

РЕАЛИЗАЦИЯ ИНСТИТУТА РЕСТИТУЦИИ

действия) заставляет нас говорить о необходимости и специфике гражданского иска в уголовном процессе.

Вопрос о содержании реституции в уголовном судопроизводстве также является дискуссионным. А.Г. Мазалов, Н. И. Порубов и другие ученые сводят реституцию только к возврату потерпевшему вещественных доказательств, по большей части непосредственно похищенных в результате преступления материальных ценностей8.

В противовес высказанному мнению некоторые авторы выдвигают суждение о том, что такой подход далеко не полно отражает правовую природу реституции и не обеспечивает решение задачи полного возмещения вреда, причиненного преступлением. Соответственно, реституцией является не только возврат непосредственно похищенных предметов, но и возвращение потерпевшему предметов того же вида, рода и качества9.

Для решения данного вопроса, на наш взгляд, необходимо более детально рассмотреть правоотношение по реституции. Отметим, что на основании ч.4 ст.82 УПК решение о возврате вещественных доказательств принимает дознаватель (следователь, прокурор, судья). Этому решению предшествует деятельность властного субъекта по рассмотрению и разрешению целого ряда вопросов. К ним следует отнести: какие меры должны быть приняты для отыскания, изъятия и сохранности похищенного имущества; о приобщении к делу в качестве вещественных доказательств; принадлежит ли это имущество потерпевшему; не выведено ли имущество из гражданского оборота. Одним из важнейших является вопрос, можно ли выдать похищенное, признанное вещественным доказательством, потерпевшему без ущерба для доказывания. Таким образом, обязанность обеспечения возмещения

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

вреда, причиненного преступлением, посредством возвращения похищенного, возложена на властного субъекта. Он реализует ее, о чем выносит постановление в порядке ч.4 ст.82 УПК РФ.

Субъектами правоотношения по реституции являются дознаватель (следователь, прокурор, суд) и потерпевший. Возвращение имущества взамен утраченного обычно является инициативой и действием обвиняемого. При этом властный субъект лишь фиксирует факт возвращения имущества. В этом случае в качестве обязательного субъекта правоотношения выступает обвиняемый.

Предоставление этим лицом имущества потерпевшему показывает желание обвиняемого загладить причиненный ущерб и влечет за собой правовые последствия, значимые, в первую очередь, именно для этого субъекта. Заглаживание вреда — это и смягчающее наказание обстоятельство, и необходимое условие прекращения уголовного дела в связи с деятельным раскаянием или за примирением сторон.

Соответственно, ввиду активного участия обвиняемого и значимости действий по передаче потерпевшему имущества именно для самого обвиняемого, указанные действия являются уже не реституцией, а добровольным возмещением вреда.

Таким образом, на наш взгляд, более правильной и обоснованной представляется позиция авторов, определяющих реституцию в уголовном процессе, как восстановление материального положения потерпевшего от преступления путем возвращения ему вещей или иных материальных ценностей, непосредственно утраченных в результате преступления10.

Перейти на Главное МЕНЮ Вернуться к СОДЕРЖАНИЮ

8 См.: Мазалов А. Г. Гражданский иск в уголовном процессе.

предварительного расследования уголовного дела: дисс. к.ю.н.: 12.00.09. Ижевск, 1998. С. 43-45.

10 Зинатуллин З. З. Указ. раб. С. 46.

Уголовно правовая реституция

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *